Неточные совпадения
Но там, где Мельпомены бурной
Протяжный
раздается вой,
Где машет мантией мишурной
Она пред хладною
толпой,
Где Талия тихонько дремлет
И плескам дружеским не внемлет,
Где Терпсихоре лишь одной
Дивится зритель молодой
(Что было также в прежни леты,
Во время ваше и мое),
Не обратились на нее
Ни дам ревнивые лорнеты,
Ни трубки модных знатоков
Из лож и кресельных рядов.
— Это так как есть! —
раздался чей-то свидетельский отзыв в
толпе.
Ободрительный крик
раздался по всей
толпе, и вновь далеко загудело от козацкого крика все поле.
— Перевешать всю жидову! —
раздалось из
толпы. — Пусть же не шьют из поповских риз юбок своим жидовкам! Пусть же не ставят значков на святых пасхах! Перетопить их всех, поганцев, в Днепре!
Но
толпа вдруг зашумела, и со всех сторон
раздались голоса: «Ведут… ведут!.. козаки!..»
Бывало и то, что отец сидит в послеобеденный час под деревом в саду и курит трубку, а мать вяжет какую-нибудь фуфайку или вышивает по канве; вдруг с улицы
раздается шум, крики, и целая
толпа людей врывается в дом.
Каждый раз, как
раздавался писк отворяемой двери, говор в
толпе затихал, и все оглядывались, ожидая видеть входящих жениха и невесту.
Вронский незаметно вошел в середину
толпы почти в то самое время, как
раздался звонок, оканчивающий скачки, и высокий, забрызганный грязью кавалергард, пришедший первым, опустившись на седло, стал спускать поводья своему серому, потемневшему от поту, тяжело дышащему жеребцу.
Раздалось несколько крепких ругательств,
толпа единодушно рванулась вперед, и Самгин увидел довольно плотный частокол казацких голов; головы были мелкие, почти каждую украшал вихор, лихо загнутый на красный околыш фуражки; эти вихры придавали красненьким мордочкам казаков какое-то несерьезное однообразие; лошади были тоже мелкие, мохнатенькие, и вместе с казаками они возобновили у Самгина впечатление игрушечности.
Вдруг
раздались крики погони, карета остановилась,
толпа вооруженных людей окружила ее, и человек в полумаске, отворив дверцы со стороны, где сидела молодая княгиня, сказал ей: «Вы свободны, выходите».
Мы не успели рассмотреть его хорошенько. Он пошел вперед, и мы за ним. По анфиладе рассажено было менее чиновников, нежели в первый раз. Мы
толпой вошли в приемную залу. По этим мирным галереям не
раздавалось, может быть, никогда такого шума и движения. Здесь, в белых бумажных чулках, скользили доселе, точно тени, незаметно от самих себя, японские чиновники, пробираясь иногда ползком; а теперь вот уже в другой раз
раздаются такие крепкие шаги!
Всякий раз, при сильном ударе того или другого петуха,
раздавались отрывистые восклицания зрителей; но когда побежденный побежал,
толпа завыла дико, неистово, продолжительно, так что стало страшно. Все привстали с мест, все кричали. Какие лица, какие страсти на них! и все это по поводу петушьей драки! «Нет, этого у нас не увидите», — сказал барон. Действительно, этот момент был самый замечательный для постороннего зрителя.
— Выходи, Федька! небось! выходи! —
раздавалось в
толпе.
Тем не менее глуповцы прослезились и начали нудить помощника градоначальника, чтобы вновь принял бразды правления; но он, до поимки Дуньки, с твердостью от того отказался. Послышались в
толпе вздохи;
раздались восклицания: «Ах! согрешения наши великие!» — но помощник градоначальника был непоколебим.
— Все ли вы тут? —
раздается в
толпе женский голос, — один, другой… Николка-то где?
Вдруг, в стороне, из глубины пустого сарая
раздается нечеловеческий вопль, заставляющий даже эту совсем обеспамятевшую
толпу перекреститься и вскрикнуть:"Спаси, Господи!"Весь или почти весь народ устремляется по направлению этого крика.
Шумнее и шумнее
раздавались по улицам песни и крики.
Толпы толкавшегося народа были увеличены еще пришедшими из соседних деревень. Парубки шалили и бесились вволю. Часто между колядками слышалась какая-нибудь веселая песня, которую тут же успел сложить кто-нибудь из молодых козаков. То вдруг один из
толпы вместо колядки отпускал щедровку [Щедровки — песенки, распевавшиеся молодежью в канун Нового года.] и ревел во все горло...
Здесь все мешает ему. Вон издали доносится до него песенка Марфеньки: «Ненаглядный ты мой, как люблю я тебя!» — поет она звонко, чисто, и никакого звука любви не слышно в этом голосе, который вольно
раздается среди тишины в огороде и саду; потом слышно, как она беспечно прервала пение и тем же тоном, каким пела, приказывает из окна Матрене собрать с гряд салату, потом через минуту уж звонко смеется в
толпе соседних детей.
Когда судно приставало к городу и он шел на рынок, по — волжскому на базар, по дальним переулкам
раздавались крики парней; «Никитушка Ломов идет, Никитушка Ломов идет!» и все бежали да улицу, ведущую с пристани к базару, и
толпа народа валила вслед за своим богатырем.
— Добро, добро! —
раздается в
толпе, — ужо барыня тебя на все четыре стороны пустит, а теперь пошевеливайся-ко, поспевай!
Ровно в шесть часов, по знаку из дома, ударяет наш жалкий колокол; у церковной ограды появляется
толпа народа;
раздается трезвон, и вслед за ним в дверях церкви показывается процессия с образами, предшествуемая священником в облачении.
Густыми
толпами стариков молодежь обступила. Все тихо, безмолвно. Только и слышны сердечные вздохи старушек да шелест листвы древесной, слегка колыхаемой свежим зоревым [Тихий ветер, обыкновенно бывающий на утренней заре. О нем говорят: «зорька потянула».] ветерком… Раскаленным золотом сверкнул край солнца, и радостный крик громко по всполью
раздался.
Всякий звук замер в громадной
толпе, и далеко по луговине
раздалось бряцанье серебряного кадила в руке архиерея, приветствовавшего фимиамом пришествие Владычицы.
Толпа в несколько тысяч человек (далеко не пятнадцать,как телеграфировал Стэнлей) наполняла небольшую четырехугольную площадь, всю обставленную домами, —
толпа действительно народная, страстно, но сдержанно внимавшая ораторам, которые говорили с балкона, где помещались и все мы — корреспонденты. А в короткие антракты
раздавались крики продавцов холодной воды и лакомств, сливавшиеся с музыкальным гулом
толпы, где преобладали подгородние крестьяне.
Тогда-то свыше вдохновенный
Раздался звучный глас Петра:
«За дело, с богом!» Из шатра,
Толпой любимцев окруженный,
Выходит Петр. Его глаза
Сияют. Лик его ужасен.
Движенья быстры. Он прекрасен,
Он весь, как божия гроза.
Идет. Ему коня подводят.
Ретив и смирен верный конь.
Почуя роковой огонь,
Дрожит. Глазами косо водит
И мчится в прахе боевом,
Гордясь могущим седоком.
Эта угроза, как мне потом передавала та же очевидица события, была произнесена с такой страстной ненавистью, таким решительным, пророческим тоном, что на мгновение вся
толпа как будто бы оцепенела, но только на мгновение, потому что тотчас же
раздался новый взрыв брани.
Когда будочники кинулись на нее, она смертельно испугалась, когда же
раздались крики «ура!», то корова пришла в совершенное исступление и бросилась в
толпу, раскидывая людей рогами.
Среди мужиков
раздался общий негромкий, как будто довольный говор, а затем вся
толпа опустилась на колени: на верху лестницы показалась, поддерживаемая паннами — камеристками, госпожа Коляновская.
Бубнов. Я говорю — старика-то кто-то уложил… (Шум на сцене гаснет, как огонь костра, заливаемый водою.
Раздаются отдельные возгласы вполголоса: «Неужто?», «Вот те раз!», «Ну-у?», «Уйдем-ка, брат!», «Ах, черт!». «Теперь — держись!», «Айда прочь, покуда полиции нет!»
Толпа становится меньше. Уходят Бубнов, Татарин. Настя и Квашня бросаются к трупу Костылева.)
В самое это время, как я вслушивался и всматривался внимательно, в комнате дедушки
раздался плач; я вздрогнул, в одну минуту вся девичья опустела: пряхи, побросав свои гребни и веретена, бросились
толпою в горницу умирающего.
А всё те же звуки
раздаются с бастионов, всё так же — с невольным трепетом и суеверным страхом, — смотрят в ясный вечер французы из своего лагеря на черную изрытую землю бастионов Севастополя, на черные движущиеся по ним фигуры наших матросов и считают амбразуры, из которых сердито торчат чугунные пушки; всё так же в трубу рассматривает, с вышки телеграфа, штурманский унтер-офицер пестрые фигуры французов, их батареи, палатки, колонны, движущиеся по Зеленой горе, и дымки, вспыхивающие в траншеях, и всё с тем же жаром стремятся с различных сторон света разнородные
толпы людей, с еще более разнородными желаниями, к этому роковому месту.
Александр трепетал. Он поднял голову и поглядел сквозь слезы через плечо соседа. Худощавый немец, согнувшись над своим инструментом, стоял перед
толпой и могущественно повелевал ею. Он кончил и равнодушно отер платком руки и лоб. В зале
раздался рев и страшные рукоплескания. И вдруг этот артист согнулся в свой черед перед
толпой и начал униженно кланяться и благодарить.
Толпа также тихо продолжала наступать. Вдруг
раздался крик...
— Чего вы на них, мочеган, глядите?.. Бей!.. —
раздался в
толпе неизвестный голос.
Как один человек, вся
толпа подвинулась на шаг вперед. Кого-то стащили с тротуара, наступили на него,
раздался страшный крик...
Но вот
раздался благовест соборного колокола;
толпа вдруг заколыхалась и вся, как один человек, встала…
— Ну, уж «приятное» семейство! —
раздается чей-то голос в
толпе.
Я подхожу к другой группе, где друг мой Василий Николаич показывает публике медведя, то есть заставляет Алексея Дмитрича говорить разную чепуху. Около них собралась целая
толпа народа, в которой немолчно
раздается громкий и искренний смех, свидетельствующий о необыкновенном успехе представления.
В эту самую минуту на улице послышался шум. Я поспешил в следственную комнату и подошел к окну. Перед станционным домом медленно подвигалась процессия с зажженными фонарями (было уже около 10 часов); целая
толпа народа сопровождала ее. Тут слышались и вопли старух, и просто вздохи, и даже ругательства; изредка только
раздавался в воздухе сиплый и нахальный смех, от которого подирал по коже мороз. Впереди всех приплясывая шел Михеич и горланил песню.
В соседней комнате карточные столы уже заняты, а в передней
раздаются первые звуки вальса. Я спешу к княжне Анне Львовне, которая в это время как-то робко озирается, как будто ища кого-то в
толпе. Я подозреваю, что глаза ее жаждут встретить чистенького чиновника Техоцкого, [См. «Княжна Анна Львовна». (Прим. Салтыкова-Щедрина.)] и, уважая тревожное состояние ее сердца, почтительно останавливаюсь поодаль, в ожидании, покуда ей самой угодно будет заметить меня.
Толпа покачнулась, загудела. Мать в бессильной тоске опустила голову. И снова
раздался голос Рыбина...
За углом улицы, в узком переулке, собралась
толпа человек во сто, и в глубине ее
раздавался голос Весовщикова.
И вдруг голова
толпы точно ударилась обо что-то, тело ее, не останавливаясь, покачнулось назад с тревожным тихим гулом. Песня тоже вздрогнула, потом полилась быстрее, громче. И снова густая волна звуков опустилась, поползла назад. Голоса выпадали из хора один за другим,
раздавались отдельные возгласы, старавшиеся поднять песню на прежнюю высоту, толкнуть ее вперед...
— Не надо! —
раздался в
толпе сильный голос — мать поняла, что это говорил мужик с голубыми глазами. — Не допускай, ребята! Уведут туда — забьют до смерти. Да на нас же потом скажут, — мы, дескать, убили! Не допускай!
И мать закричала звериным, воющим звуком. Но в ответ ей из
толпы солдат
раздался ясный голос Павла...
Он изогнулся и, прежде чем Павел успел остановить его, ввернул в
толпу, как штопор в пробку, свое длинное, гибкое тело…
Раздался его певучий голос...
И снова взмахнул рукой, целя в голову Рыбина. Рыбин присел, удар не коснулся его, и становой, пошатнувшись, едва устоял на ногах. В
толпе кто-то громко фыркнул, и снова
раздался гневный крик Михаила...
Подкатил в своих санках Тришатный, соскочил,
толпа перед ним
раздалась.
Наслушавшись вдоволь, он выходит на улицу и там встречается с
толпой простецов, которые, распахни рот, бегут куда глаза глядят. Везде
раздается паническое бормотание, слышатся несмысленные речи. Семена ненавистничества глубже и глубже пускают корни и наконец приносят плод. Солидный читатель перестает быть просто солидным и потихоньку да полегоньку переходит в лагерь ненавистников.
— Не каторжные! —
раздается в
толпе.